Ловушка

Толпа взревела, перемешиваясь с пронзительными криками подростков, когда он пробирался сквозь плотный коридор людей к своему месту. Двенадцатилетняя дочь, сияющая от предвкушения, сжимала его руку так крепко, что пальцы побелели; её глаза сверкали под прожекторами, устремлёнными на сцену, где скоро должен был появиться их кумир. Воздух дрожал от напряжения ожидания, пах сахаро́й ватой и дешёвым парфюмом, создавая иллюзию беззаботного праздника. Но среди этой юной эйфории что‑то резало слух — тонкое, но настораживающее. Он заметил слишком много крепко сложенных мужчин в гражданской одежде; их взгляды не мелькали по сцене, они внимательно сканировали лица вокруг. Патрульные машины стояли тревожно близко, экипажи держались в необычной сосредоточенности. Это не походило на обычную охрану поп‑концерта — скорее на подготовку к чему‑то более серьёзному. Нагнетая тревогу, он подошёл к прилавку с сувенирами, где молодой продавец казался погружённым в работу, будто не замечал происходящего. Сначала тот отмахивался, но под настойчивостью взрослеющего голоса его ухмылка исчез. Небрежно брошенная фраза, шёпот — и реальность рассыпалась. Выяснилось, что этот великолепный музыкальный праздник был маскировкой: концерт стал приманкой, изощрённой и масштабной ловушкой, устроенной ради поимки неуловимого преступника, чьё имя давно на первых полосах. Теперь они с дочерью оказались в эпицентре этой игры, невольные участники опасного спектакля, где каждый звук и движение могли привести к фатальной развязке. Осознание этого упало на него, как ледяная волна, превращая радость в напряжённый ужас. Каждый прожектор и праздничные огни вдруг напоминали режущие лезвия; весь веселье обрело зловещие очертания, и сердце сжалось от страха. Он понял, что обычные шутки и крики фанатов теперь стали фоном для тщательно выстроенной операции — мысли о возможном исходе наполняли вечер не столько тревогой, сколько настоящим ужасом.